Мать


Мать-и-мачеха

Невыдуманная история

Много анекдотов создано в народе про тещу. Хватает обидных «баек» и про свекровь. А мне со свекровью повезло! Простая труженица, добрая, дружелюбная, по-крестьянски мудрая – тетя Тося. За 40 лет общения я услышала от нее столько интересных рассказов о войне и послевоенной жизни переселенцев, а вот о себе она рассказывала мало. За что ее любили в поселке Сопкино? «Тосю-то? Да она первой всегда отзовется на беду – придет землякам на помощь, поделится последним куском», – говорила одна из подруг, а другая подхватывала: «Да что куском? Бывало, накачают летом мед с Николаем, так всю деревню угостят, а народ у нас хитрый – каждая баба к ним с баночкой идет». «А уж какая веселая наша Тося, ни одна вечеринка без её украинских песен да частушек не обходится. И где она их находит? Может, сама сочиняет? Вот слушай:

Меня милый провожал

Аж до сопкинских рябин,

Всю дорогу уговаривал:

«Рябинки поедим!»

Сплетен и склок не любила, в разговоры селян не вступала, деревенские новости узнавала последней. Так, знакомая ей говорит: «Знаешь, что в городе про твоих невесток сказывали?» А она отвечает: «Зря стараешься, подруга. Сплетен не люблю и слушать не буду. Я знаю, что мои невестки – хорошие жены моим сынам, а вот как они работают – в районной газете про них написано, почитай!» Вот и поговори с ней!

Мы с мужем любили по выходным дням ездить в деревню к его родителям: то помыться в баньке  «по-черному», а то просто порадовать их своим приездом и нехитрыми гостинцами. Мать при этом всегда сокрушалась, что её-то угощение скромное, деревенское и лукаво добавляла: «Вот только любимая Нинина картошечка с курочкой…» или «Броня, сынок, твои любимые драники!» Она никогда не сюсюкала с детьми, но слова «сынок», «дочушка», «детки мои милые» были у нее на устах. А ведь для «деток милых», к которым она ласково обращалась, Тося была не родной матерью, а мачехой. И непростая история этой крестьянской женщины – оттуда, из проклятой войны.

Козловские, как многие белорусские семьи, пережили все ужасы фашистской оккупации: страх, голод и холод. Отец ушел на фронт, попал в окружение, перенес все муки плена, был освобожден нашими частями и продолжал воевать до ранения в Восточной Пруссии. Домой вернулся с перебитой в плечевом суставе рукой. Вскоре от пневмонии умерла жена, и остался Николай с тремя детьми «мал мала меньше»: сыновьям было 10 и 9 лет, дочке – 5. «Невеста» ему сразу нашлась: ведь война у многих женщин отняла мужей и женихов. Дети трудно «отходили»,  «оттаивали» от военного лихолетья, долго тосковали по матери, особенно пятилетняя Галя. А тут ещё чужая сердитая тетка в доме хозяйничает, покрикивает на них, требует, чтобы звали мамой. Забьются бедные в испуге на печь и ждут отца с работы, но пожаловаться так и не посмели: жалели его, уставшего и еще не окрепшего после ранения. А мачеха, между тем, все чаще нашептывала Николаю, как они счастливо заживут, если отдадут детей в детский дом или интернат. Недолго думая, отец выпроводил красивую молодуху из хаты. Тут же нашлась другая «жёнка» – и собой хороша, и руки растут откуда надо. Но вскоре и она, ласкаясь к Николаю, заговорила о детях, которых не может полюбить, потому что «они, понимаешь, чужие мне». «Верно,– сказал Николай, – потому что и ты нам чужая». Распрощался и с ней, решив растить детей самому.

Но однажды, зимним днем, заехал к нему колхозный бригадир и позвал с собой в соседнюю деревню: «Может, там сосватаем тебе бабу, есть там одна хохлушка, вроде – не такая, как эти. Только она с ребенком». И верно, в тот же день и сосватали. Привезли в хату, а сами – на работу. Вошла в остывшую избу Тося и ахнула, увидев печальную картину. Десятилетний Броня стирал штаны в деревянной шайке, расплескивая воду на давно не мытый пол, девятилетний Вова, весь в саже, безуспешно пытался разжечь дрова в печи. А пятилетняя Галя, вся в болячках, хныкала: «Хочу ести!» Огляделась Тося, посадила свою пятилетнюю Томку на печку, к Гале: «Грейтесь, милые, вместе! Вы теперь сестренки!»  – и, засучив рукава, принялась за дела. А дел было невпроворот. Вечером пришел с работы Николай и не узнал свою хату: чисто вымыты полы, вкусно пахнет едой, а детки, разрумянившиеся от непривычного тепла и еды, посапывают под лоскутными одеялами. У бывалого, много испытавшего солдата на глаза навернулись слезы: «Ну, что, Антонина, когда детей будем в интернат отправлять?»  –  «Ты  что, Николай, совсем сдурел от бобыльной-то жизни?! Не тужи, солдат, мы выдюжим и вырастим наших деток! Садись ести – борщ остынет!»  Вот таким получилось их объяснение в ту первую ночь.

Прошло много лет, а неугомонные соседки – одни из сочувствия, другие – от природного любопытства – судачили: «Ой, Тосюшка, а долго Николаевы детки тебя мамой-то не называли! Сколь, поди, ты пережила да передумала». Тося спокойно отвечала: «Эка важность  – не называли! Никогда я об этом не тужила. Чай, они большенькие были, когда мамку родную схоронили, ведь помнили ее хорошо, даже маленькая Галюня». Женщины не унимались: «Николаевы-то дети, небось, враждуют с твоей Томкой? Обижают её?» Матери, казалось мне, такие вопросы  были малопонятны, и она, вспомнив что-то свое, материнское, отвечала: «Бывало, Галюня вцепится  мне в подол и кричит: «Ты моя мамка, моя?»,   а Томка с другой стороны: «Нет, моя мамка, моя!» Вот и вся вражда! Возьму обеих, посажу себе на колени, баюкаю да подпеваю: «Ваша я мамка, детки мои милые, ваша: и Бронина, и Вовина, и Томина, и Галинина». Так и уснут девчонки у меня на руках, пока Николай с работы не придет с пасеки да не сымет дочек с моих колен».

Как-то я спросила её: «Разве можно по-настоящему полюбить не своих детей,  совсем чужих?» Мать подумала и говорит: «Вот ты выпускала своих учеников после 10 класса и плакала, помнишь? Говорила, что больше таких хороших и любимых не будет. А потом к тебе пришли другие, разные дети – и ты вскорости к ним привыкла, переживала за них, жалела, мучилась с ними, страдала – и опять будешь плакать, расставаясь с ними, так? Вот и я так. – И, помолчав, почему-то опять вспомнила: «Бывало, баюкаю девчонок, прижимаю их к себе, а сиротку-то жальче! Вот как! Тут я и сама себя не понимаю».

Когда я тепло отзывалась о свекрови, иные возражали мне: «Перестаньте хвалить! Мачеха – она и есть мачеха». Я тогда – к мужу: «Вас мать обижала когда-нибудь?» Он пожимал плечами, пытаясь вспомнить обиды. «Ну, а наказывала за что-то или нет?» Он отвечал: «Конечно, наказывала, мы же нормальные подростки были – шалили, озоровали с друзьями. Я почему-то часто рвал штаны: то на заборе, то об какой-то крючок. Поругает без злости – и тут же садится зашивать. Швейная машинка всегда стояла открытая, наготове. Мы иногда бесились, выходили из рамок. Однажды родители ушли в поселок на вечеринку, а мы разыгрались в войну – с партизанами, с «гранатами», комнаты было не узнать:  посреди каждой – «шалаш» из стульев, табуреток и одеял, кругом подушки валяются – «кусты» с автоматчиками. Мать, когда вернулась, ахнула и запричитала – «мол, играете, как разбойники», взяла веник и всех нас отхлестала. Да, и Томку тоже! Потом, позже, пришел отец и, под хмельком, начал смеяться над нами: дескать, досталось партизанам! Тогда мать и его веником по спине! Потом она заплакала и вышла в кухню. Мы опомнились, быстро навели порядок и кинулись к матери за прощением. Конечно, простила! Еще и конфеты дала – женщины с вечеринки прислали. Нормальная мать».

Видя, что мне важно знать и понять до конца чувства матери, муж добавил: «Её слезы мы видели редко. Как-то еще подростком я тяжело заболел тифом, болел долго, терял сознание. Мать перепугалась. Когда я очнулся, она сидела у постели, держала мою руку в своей и тихо плакала».

        Учителя Сопкинской школы, вспоминая жизнь в послевоенное время, говорили о том, как было трудно колхозникам собрать детей в школу: обуть, одеть. «Козловские дети приходили в школу всегда чистые, опрятные, а ведь семья жила на хуторе, дорогу в непогоду размывало… Дети были приучены к порядку, учились прилежно и охотно. А на родительские собрания всегда приходила мать, отец чуть ли не сутками работал на колхозной пасеке, а зимой – еще и сторожем. Хорошая семья! А в семье многое зависит от матери, хозяйки. Язык не поворачивался ее мачехой назвать. Фу, слово-то какое противное». Так рассуждали учителя, а вот досужие, въедливые соседки придирчиво говорили: «Ой, Тосюшка, вроде и не родные тебе детки, а ты их все балуешь да потакаешь им. Построжей бы надо! Не боишься, что этак и свихнутся робяты? Все возле девчат крутятся, вон уже и к наставницам похаживают, а?» Тося добродушно отвечала: «Я бы и рада их побаловать, да много ль набалуешь на наши-то трудодни? Вон Броня из армии вернулся  – видели, как повытянулся? Из костюма-то повырос, отцов надевает. А что возле наставниц крутятся – хвалю, надо помогчи городским девчатам: и дровишек наколоть, и полку для книг прибить. Нет, суседки, мои робята хорошие, уважительные. Обижаться да жалиться мне на них нечего. И женки у них на нас с Николаем обижаться не будут. Счастливые будут женки!»

     Сколько мудрости и простоты было в этой женщине! Моя мама, жившая всегда с нами, иногда говорила: «Что-то сваха давно у нас не была. Может, стесняется? Съездите за ней!»  Мама, учительница, у которой был иной мир интересов и друзей, радовалась общению с Тосей. Маме нравилась ее речь, в которой было «намешано» столько слов из русского, украинского и белорусского языков, а самое привлекательное в ее речи, в говоре – это эмоциональность, добрые интонации и всегда бодрое настроение.

     Свекровь гордилась тем, что дети, вставши на ноги, выучились, нашли достойное место в жизни. Бронислав 25 лет отслужил в армии, Володя работал инженером в «Сельхозтехнике», Галя, выучившись на библиотекаря, закончила Высшую партийную школу, много лет работала председателем сельсовета. Когда родная дочка Тамара после 7 класса выскочила замуж, мать сказала: «Ну, и что же? Значит, судьба у нее такая: будет хорошей женой и матерью, вот и ладно». Позже, узнав, что Галя ждет ребенка от любимого человека, а у него семья, мы все всполошились, запереживали, а мать на нас даже прикрикнула: «Хватит охать! Чего всполошились? Ребенок – не горе, а радость! Не война ведь – вырастим и воспитаем. А что дочка не разбила тую семью, молодец! Хвалю!» И они с Николаем помогали растить Юрку – голубоглазого крепыша.

     Мы с мужем жили хорошо, хотя и у нас всякое было в жизни: ссоры и размолвки. А однажды случился такой разлад, который мог бы закончиться  разводом, если бы не мать. Муж собрал чемодан и уехал. Я думала, что он у друга, но он поехал к матери, рассказал ей обо всем и попросил разрешения пожить у нее. Пока. «Я недолго. Потом переберусь в казарму. А жену я себе найду». Мать поохала, да и говорит: «Пожить у меня ты, конечно, можешь, ты мой сын. И жену другую найдешь, вон какой ты у меня ладный да красивый. А вот сын и дочка от тебя отвернутся, знай. И невестки другой мне не надо, у меня есть родные – Нина и Рая, если женишься, будешь приезжать один, без нее. Первая жена – родная, а вторая – двоюродная». Утром, за завтраком, мать продолжила разговор: «Сынок, ночью мне не спалось, и я вот что удумала. Повинитесь-ка с Ниной друг перед другом, ведь и она, небось, переживает эту ссору. Может, наговорили друг дружке всякого обидного – это сгоряча, такое бывает!»  Он приехал, мы «повинились» и помирились и были благодарны матери, что она вовремя нас остановила. И мать радовалась, что мир и лад вернулись в семью сына.

     Мы долго жили в 8-квартирном доме, и свекровь охотно и легко общалась со всеми соседями. «Какая интеллигентная у вас свекровь, – говорили жильцы. – Не похожа на колхозницу». Верно, в нашей бабе Тосе было много того, что отличало ее в деревне от других и говором, и интересами. Она никогда не кричала, была ровная в настроении, не было в ее речи бранных и тем более – нецензурных слов. Не любила бразильские сериалы, ей нравились старые фильмы: «Кубанские казаки», «Весна на Заречной улице». С интересом смотрела по ТВ программы В.Познера и В.Соловьева, постоянно читала газеты и делилась с подругами важной информацией. Наверное, потому было у нее правильное «чутье» на то, что хорошо в жизни, а что – плохо.

     Однажды при ней мой муж попросил приличную сумму денег. «На что?» –  «У меня намечается важная дата – 25 лет службы в армии. Мы будем в части отмечать, ты же знаешь: это у нас традиция». Мать спросила: «А где и как вы отмечаете?» –  «Как обычно, на природе – что-то вроде пикника, одни мужики. Одним словом, мальчишник». Я согласилась, а свекровь говорит: «Какой мальчишник? Сынок, да это обыкновенная пьянка, как у нас в деревне: под кустом пить водку из стаканов и одной вилкой ковыряться в консервной банке с килькой?!»  Она предложила собрать сослуживцев у нас и в домашней обстановке провести свой мальчишник. Муж возразил, сказав, что офицеры будут стесняться: «Нина – директор, а их дети учатся у нее в школе». Мать настаивала: «Ты поговори с ними. Мы все подготовим с Ниной – и уйдем». Сослуживцы согласились. Мы с матерью приготовили закуски, накрыли стол, а с одним «заводным» прапорщиком сочинили сценарий вечера с армейскими и семейными анекдотами, «байками» и приколами. Когда все собрались, мы ушли с матерью гулять, но за нами вскоре прибежал соседский Саша, нас позвал командир. Оказывается, командир решил провести награждение моего мужа «за многолетнюю безупречную службу в армии» в нашем присутствии. Вручая медаль и грамоту, подполковник произнес трогательные слова благодарности и тост в честь матери Козловского Бронислава Николаевича, которая родила и воспитала такого хорошего человека и достойного гражданина. Это было так неожиданно, а мать, застеснявшись, ответила: «Сын-то, правда, у меня хороший получился, только родила-то его не я, а Мария. Я ведь ему мачеха». Наступила неловкая пауза, Броня молча обнял мать, а командир подошел к ней и поцеловал руку. За ним – все остальные. Я взяла гитару, и мы запели их любимую песню «Распрягайте, хлопцы, коней!»,  потом пели песни военных лет. Вечер удался, и все благодарили моего мужа за рождение хорошей традиции. Но то была идея матери.

     В наш край, и в наш город тоже, в 90-е годы стали приезжать из Германии немцы, жившие в Восточной Пруссии до 1946 года. Как-то приехала к нам Урсула Клюге с мужем Христианом – бывшие жители нашего города. За обедом или ужином они обычно начинали разговоры о войне, о том, как им тяжело было в 1946 году покидать свой город, родную Пруссию. «Но ваши Советы приказали…».  Мой Бронислав обычно вставал из-за стола и как-то демонстративно уходил от подобных тем, однако успевал сказать свое: «Не мы начали ту войну, а вы». А в тот вечер, уходя, муж сердито бросил фразу: «А уж как нам было тяжело уезжать из родной, разбитой Белоруссии!» Я перевела фразу на немецкий язык, гости помолчали, потом спросили: «Почему Бруно сердится?»  Я  рассказала им печальную историю его семьи, жизнь здесь при немцах – в страхе, и смерть матери, и приход мачехи в дом…  Урсула стала просить меня поехать немедленно к этой женщине, к Тосе, которая в тот далекий 1946 год пришла в эту семью не замуж, а чтобы спасать, приласкать и обогреть заботой трех осиротевших детишек. «Хотим увидеть ее!»

     На следующий день мы поехали в Сопкино. У калитки нас встречала мать, прикрывая ладонью глаза от солнца. Чистенькая, еще не старая бабулечка – в белом платочке на голове, в синем ситцевом платье, с приветливой улыбкой на морщинистом лице. Идем к старому немецкому дому, который сиял на солнце своей белизной, т.к. мать белила фасад каждую весну, но оставляла нетронутой крупную надпись, сделанную еще в 1945 году неизвестным солдатом: «Мы побъем фашистов! Мы победим!»  Урсула взялась за фотоаппарат, а я перевела им надпись на немецкий язык. И вот мы сидим за столом, а мать угощает нас картофельными драниками со сметаной. Урсула оглядывает комнату и тихо говорит мне: «Нина, как хорошо здесь, чисто, уютно, но какая бедность!» Я смеюсь: «Попробуй, скажи это матери – она обидится». Урсула что-то записала в свой блокнот. «Нина, спроси у них, в чем они нуждаются? Мы скоро приедем опять и привезем им, что нужно». Я заранее знала ответ матери, но все же задала этот вопрос. Мать удивленно всплеснула руками, обвела довольным взглядом свою хату и сказала: «Да у нас все есть, слава Богу, и обувка, и одежа справная. А чого не будет, сыны куплят. Вон мои невестки какую красоту на окошки повесили», – мать любовно поправила завернувшуюся тюлевую занавеску на окне. Урсула пересела на кровать, под ней неожиданно заскрипела старинная панцирная, пружинистая сетка, немка начала по-детски озорно раскачиваться, приговаривая по-немецки: «Как в люльке! Как в колыбели! Христиан, иди качаться!»  Осмелев, немка потрогала под собой толстое вязаное покрывало на кровати, сосчитала подушки, горкой возвышавшиеся поверх покрывала. Прошлась по комнате, потеребила вязаные круглые коврики на стульях. Мать пояснила: «Это сидушки, на них теплей сидеть. И на полу тоже мои изделия, а ковров нам не надо – зачем пыль разводить в доме?»

     Из этого маленького теплого дома немцы уезжали поздно вечером, увозя много впечатлений об удивительных русских людях и нехитрые славянские гостинцы: новенькие вязаные сидушки и большую связку золотистого репчатого лука (в виде плетенки-косы). Про нее Урсула сказала мужу: «Это не для еды, а для красоты в нашем доме в Германии. Точно такие «косы» из лука висели в кухне у моей бабушки в прусской деревне. «Дас ист вундербаре руссише фрау, – рассказывала потом Урсула друзьям в Германии. – Только не понимаю, почему она своего мужа называет Фйодор».

     Потому что Федор – это другая, особая «страница» в ее жизни. С ним она прожила последние 13 лет. После смерти Николая мать как-то сникла, «потерялась». Поживет месяц у нас, потом едет то к одной дочери, то к другой; коровку продала, забросила огород, да и в дом свой на хуторе все реже наведывалась. Однажды Бронислав поехал навестить ее, но тропинка к отчему дому показалась ему давно не хоженой. Соседка ехидно подсказала: «Не там ищешь свою матушку. У Федора она, медовый месяц справляет, ей сейчас не до вас». К Федору муж мой не зашел, приехал домой невеселый от слов соседки. Рассказывая, отводил взгляд. «Ты чего смущаешься? Ну, сошлись два старых человека, устав от одиночества. Ведь мать и у нас, и у дочерей была гостьей. А она привыкла быть хозяйкой, привыкла о ком-то постоянно заботиться».

     На другой день мы поехали к старикам – поддержать их в решении жить вместе. Глядим: к матери вернулась уверенная поступь, улыбка на лице. Подавая на стол пышные оладьи,  смеется: «Наши деревенские-то дурочки обозвали меня – как это, Хведор? Я все забываю это слово. Ага! Блудницей! Видали, а? Нашли Марию-Магдалину, прости меня, Господи!» Федор, смеясь, добавил: «Нет, ты не Магдалина, та была, по-моему, великая грешница, а ты у нас не такая. Ладно, вот сделаем ремонт, пригласим твоих безгрешных подруг на девишник, вот и помиритесь!»

     Недавно, задумав писать этот очерк, я поехала к Тамаре, которая осталась одна из их большой и дружной семьи. Обнялись, всплакнули, пили чай и вспоминали…  А вспоминали мы не только дорогих нам, родных людей, но и ту жизнь, в которой осталась наша молодость – с ошибками и успехами, взлетами и падениями. Молодость рядом с людьми старшего поколения, которые помогали нам становиться чище, ярче и добрее.

 *** В тексте будут встречаться слова из украинского и белорусского языков, а также простонародные.

Автор Н.Козловская (Калининградская область)

Просмотров: 497